Нерис покачала головой, будто бы отказываясь от всего предложенного, но на самом деле размышляя над тем, как с такими радостями не нужны печали: вряд ли возня с документами хуже постоянной угрозы жизни, а ночные смены - необходимости бежать и скрываться; но осуждать Телора за попытку подсластить пилюлю она не могла. На его месте, она наверняка стала бы делать то же самое: искать плюсы в их объективно незавидном положении, с демонстративным безразличием относиться к опасности и притворяться, что все не так уж плохо, как могло бы быть.
То есть раньше она бы стала действовать именно так.
- Не надо, Телор. - очень серьезно сказала она. - Не надо, правда.
Иногда она задумывалась о них, и размышления эти менее всего походили на душеспасительные: у нее было слишком много свободного времени и невысказанной горечи, и два эти ингредиента, соединяясь, превращались в отвратительное едкое варево, заполнявшее мысли. Кто я такая здесь? - думала Нерис. Кто мы друг другу? - думала она, наблюдая за тем, как аэп Ллойд каждое утро исчезает в дверном проеме, едва солнце поднимется на ладонь выше старой яблони. Молчаливая служанка покорно исполняла ее приказы и называла "госпожой", но обо всем, произошедшем за день отчитывалась "мастеру Ллойду" и называла его "господином" - Нерис, не гостья и не хозяйка, наблюдала, подмечала и приходила к выводам едва ли радостным.
- Не говори со мной, как с больной.
К ночи всегда становилось хуже, будто выдержки хватало только до заката; будто сила воли и рассудочность растворялись в вечерних сумерках, превращая ее словно бы вовсе в другого человека. Днем казалось, что у нее есть и цель и силы; ночь убеждала ее в том, что у нее не осталось ничего.
Рука, перебиравшая серые волосы, на мгновение дрогнула.
- Зачем ты меня взял? - бесцветным голосом проговорила Нерис, щурясь на умирающую свечу. - Ты же понимаешь, что я обуза.
Телор оторвался и поднял голову. Недолго наблюдал за тем, как пляшут бледные отсветы в заостренных тенях на её лице,
- Нет, не понимаю, - честно ответил он, усаживаясь на пол. Прислонился затылком к стене, испытывая желание вернуться, снова опустить веки – в темноте, расцвеченной её прикосновениями и запахом, было намного спокойней, но время для серьезных бесед предполагало возможность заглянуть друг другу в лицо.
- Давай посмотрим правде в глаза. Тебя бы бросили в застенки и допрашивали день за днем… до тех пор, пока ты не умрешь от пневмонии. Однажды я уже допустил ошибку, потерял твой след и нашел его слишком поздно - теперь не знаю, как это исправить, и смогу ли вообще хоть когда-то это сделать. Тогда я боялся, что, проявив к тебе излишний интерес, привлеку беду. Оказалось - всё наоборот.
Чародей помолчал с половину минуты, потом продолжил:
- Я чуть не сошел с ума. И решил, что что всегда буду рядом – клянусь, до тех пор, пока ты сама меня не прибьешь. Беспокоиться о том, кто тебе дорог – это не обуза.
Нерис насмешливо дернула бровью, и выражение ее лица вдруг сделалось отталкивающим - подступающая к горлу горечь вскипела, взяла верх, застлала взор и заглушила голос разума: чародейка по-кошачьи подобралась на стуле, исподлобья глядя на аэп Ллойда.
- Давай посмотрим правде в глаза, - вкрадчиво проговорила она и глаза ее сверкнули ярко и недобро, - ты услал меня в Реданию, где меня бросили в застенки и допрашивали день за днем, и не умерла я по чистой случайности. А еще раньше ты без особой печали услал меня просто куда-то подальше, и не попытайся я тебя отыскать, мы бы никогда больше не встретились. Теперь, когда гонятся за тобой, ты называешь это ошибкой и говоришь, что будешь рядом - но где ты был, когда мог это все предотвратить? Почему я не была дорога тебе тогда? Кто я вообще тебе, Телор?
- Давай посмотрим, - согласился Телор, и голос его звучал на удивление спокойно, - когда-то я повстречал чародейку, тихую, но способную справиться с целой толпой. Любознательную, умную, уверенную, опытную, никогда не опускавшую руки, не ставшую второй Филиппой Эйльхарт только потому, что её амбиции находятся в другой области, но обладающую достаточным потенциалом для этого. Имел ли я право пытаться запереть тебя в четырех стенах? Лишить занятия, которое, судя по всему, тебе нравилось, вырвать из мира, в котором чародейки вертели государствами, а не писали мне отчеты и работали по двадцать часов в сутки по чужим указаниям? Учитывая обстоятельства, все, что я мог бы тогда - отправить Нерис к алхимикам, где она работала бы до тех пор, пока из неё не выжмут все знания и навыки, а потом выбросят, лишенную сил и желания жить, мне в руки – делай с ней что хочешь. Ты же знаешь, здесь все так и устроено. Тогда я посчитал, что так будет лучше. Что тебе нужна свобода севера, и то, к чему ты привыкла. Жалел ли я? Да. Поступил бы иначе? Нет. Я считал, что мы всегда чем-то должны жертвовать. Потом ты появилась, принесла дурные новости – я видел в этом знак, возможность совместить желания и необходимость, оставить тебе всё то, к чему ты привыкла, и при этом не упускать тебя из виду. И всё до поры выходило гладко. Когда вы с северянкой пропали – и это случилось не впервые, потому что вы хорошо умели скрываться – я решил, что вы просто залегли на дно. Рассчитывал, что повезет и в этот раз, что вы способны обвести вокруг пальца этих дегенератов-фанатиков. Мы все их недооценили. Я ошибся.
Телор замолк, прервав свою долгую, тяжелую речь на несколько мгновений. Нерис произносила обидные вещи – и была, проклятье, абсолютно права. Потому он не мог испытывать злость, а чувство вины, уже давно свившееся в клубок где-то за грудной клеткой, разрослось, пока не заполнило всё.
- Если бы я мог что-то переделать – я бы все сделал иначе. Бес дери эту Ложу и все северные королевства с их политикой и интригами, пусть разбирались бы сами, без меня, я уже достаточно поработал. Нужно было забрать Кадваля и тебя, и бросить это всё. Я должен был сделать так - но не сделал, не решался. Как же так, думал я – северянки с этим их воспитанием, привычками, желанием вершить судьбы, неприятием современного института семьи. Нежеланием выступать во вторичной роли. Если бы я мог знать, как все выйдет… Такие вещи прощать очень тяжело. Невозможно. Я пойму, если ты пошлешь меня к черту – когда сможешь. Имеешь право, потому что я – предатель, и заслуживаю только этого.
Чародей низко склонил голову, едва коснувшись лбом её колена, с которого едва сошли следы пребывания в тюрьме. Коленопреклонённый, сейчас он себя чувствовал особенно старым и никчемным – в который раз ничего не понимающим и не умеющим принимать верные решения.
- Я виноват перед тобой, и потому не имею права ничего просить. Могу только отдать – все, что у меня есть или было. Кров, работу, мысли, имя и жизнь. Всегда был готов - с того самого момента, как узнал тебя, просто я последняя скотина, и принимал скверные решения. Я не знаю, сумею ли я когда-то заслужить и твое прощение, и твою руку - теперь. Но все равно их прошу, Нерис.
Нерис молчала. Обвинительная речь, безжалостная и меткая, как стрела, замерла, готовая в любой момент сорваться с губ - чародейка медлила, перекатывала ее на языке и не решалась спустить тетиву.
В колчане души довольно места - на каждого из близких там заготовлена такая, отточенная и смертоносная, напоенная ядом обиды, бьющая без промаха - выпусти ее, и она достигнет цели потому, что ты точно знаешь, куда стрелять. Одна стрела в несколько слов - и живой для тебя умрет при жизни, потому что есть вещи, которые произнести можно лишь раз; есть обвинения, которые можно бросить лишь единожды - чтобы отважиться на такое нужна немалая злость, смертельная обида и крайнее отчаяние.
Нерис искала их в себе... и не находила.
Всколыхнувшаяся обида выгорала в груди, не успев толком поднять голову - на душе делалось не зло, но гадко, и более всего это походило на едкий стыд: Нерис ссутулилась, склоняясь к чародею.
- Ты не виноват, - сказала она тяжело, снова опуская ладонь на серые волосы, - и Кадваль не виноват, и Шеала. Никто не виноват, кроме тех, кто схватил нас и швырнул в тюрьму. Я... я это со зла. Прости. Я не думаю так, правда. Я...
Она несколько раз часто вздохнула.
- Я тогда винила всех, понимаешь. Потому что было слишком больно, и страшно, и плохо, мне нужно было кого-то в этом винить. Я, знаешь, я плохо помню детство. Помню только, что отец отдал меня чародеям даже не за деньги, просто так - понятно, что мало кто из нас знал родительскую ласку, но как-то от этого не легче - и я с тех пор, знаешь... Я всегда была одна. В своей голове. Всегда была той, которую оставляют. От которой отказываются, которая неважна - это могли называть иначе, но у меня в голове оно всегда звучало именно так. Я всегда была бездомной, всегда сама по себе, северянка на юге, южанка - на севере. Ты первый за много лет, о ком я думала, как... о нас. С кем я была не одна в своей голове. И чем живее оно становилось, тем больнее было думать, что... что я опять осталась одна. Что меня опять отдали за просто так.
Крупная слеза сорвалась с ресниц, слегка черкнула по щеке и пропала в складках куртки.
- Шеала говорила, - растянутые в улыбке губы дрожали, - "выберемся отсюда, найдешь своего нильфгаардца". Она не верила, конечно, на самом деле, что мы выберемся... Тебе не нужно просить мою руку, Телор. Она всегда у тебя была. С того самого момента, как я узнала тебя. И всегда будет.
- Хорошо, - медленно ответил Телор, - это все упрощает. Остается заслужить только прощение. Иди сюда.
Он осторожно протянул ладони, потянул к себе, взял на руки, как ребенка.
Тихо, чуть невнятно говорил:
- Больше никогда, обещаю, ты не останешься одна. Больше никогда тебя не будут оставлять и бросать, отдавать за просто так или за что-то – никогда и ни за что, клянусь, я найду и убью всех, кто попробует, и буду рядом, насколько меня хватит.
Неясно, сколько точно времени колдун провел так, на полу, прижимая её к себе, неловко качая девочку, которую отдавали просто так до тех пор, пока она не попала ему в руки – и уж оттуда никуда не денется, пока он вообще будет жив. Что-то такое снова говорил, повторяясь, и зная, что ничто из этого не исцелит её, но хотя бы подарит надежду на то, что они оба выздоровеют, и всё когда-нибудь будет если не хорошо, то хотя бы не так беспросветно – уж Телору-то хватит упрямства добиться этого.
Потом, опустив лицо в волосы, навечно пахнущие северным разнотравьем, молчал, пока догорала свеча, и только в умирающем последнем отблеске заметил, что в них что-то блеснуло - густым серебром.
И вздрогнул.
Да, ей было за что его ненавидеть. И пусть даст Великое Солнце хоть кому-нибудь столько же способности прощать, как было у неё.
- Ты веришь в каких-то богов? – задумчиво спросил аэп Ллойд, - не уверен, правда, что здесь можно найти кого-то из жрецов северных религий. Я бы предложил сделать все в главном храме Города Золотых Башен, но опасаюсь, сейчас нас там арестуют. Может, разыскать корабль, как думаешь?
Это звучало несколько легкомысленно, но Телор был предельно серьезен и не собирался ждать, пока она передумает или все-таки решится на убийство.
- Ты с ума сошел? - беззлобно поинтересовалась Нерис, отстраняясь, и в голосе ее вдруг слышались знакомые интонации той чародейки, которую Телор когда-то встретил в Кастель Недде. - Ты серьезно хочешь жениться прямо сейчас, находясь в бегах? Хочешь пропустить букеты и признания и сразу оставить меня вдовой?
Лунный свет вычерчивал белый прямоугольник на полу, доски которого ощутимо подрагивали: праздник внизу достиг, видимо, своей кульминации, и от безудержного веселья ходила ходуном вся таверна.
Странные они были люди, странно говорившие о своих странных чувствах при более чем странных обстоятельствах; но важнее всего, пожалуй, было то, что их, таких странных, в этой комнате было двое.
И от этой мысли становилось теплее и легче.
- Я не верю в богов, - после короткой паузы качнула головой Нерис, - во время странствий я поняла, что если какие-то из них и существуют, им до нас нет никакого дела. Я верю в людей. Мне все равно, какое из безразличных божеств будет глядеть на меня в день свадьбы, но я знаю пару человек, которых мне хотелось бы пригласить. Давай пообещаем, что если... что когда разберемся с этим всем, устроим свадьбу в главном храме. А что? Там красиво, и тебе безумно идет мундир.
